С Михаилом Григоряном мы познакомились где-то в начале 90-х годов прошлого века, когда экономика все глубже погружалась в состояние распада, зато на волне перестройки и гласности все больше ослаблялись идеологические путы. Всем вдруг разрешили верить в Бога. Причем каждому в своего — и в Иисуса Христа, и в Аллаха, и в Иегову.
Это сейчас молодым не понять, как можно было запросто вылететь с работы, из вуза, а тем более из членов компартии, если тебя, допустим, застали в церкви со свечкой в руке, поющим псалмы или совершающим обряд крещения. Нельзя было этого делать. Ведь сказано же было: «Бога нет!» Так, значит, и нет!
Вот в эти смутные времена и состоялось наше знакомство с этим человеком — неординарным, ярким, эрудированным и начитанным, который обрел своего Бога уже в довольно зрелом возрасте, а рассказывать о религии мог интересно, вдохновенно и бесконечно. Разве это не повод узнать его поближе?
Но сейчас, соблюдая формат «мемуарного» цикла, я даю слово другим нашим легендарным землякам, которые тоже гордились знакомством с «пастором Михаилом» и которые оставили о нем свои воспоминания.
Вот что писала о нем — светлая ей память! — Жанна Алексеевна Тарасенко: «Михаил Григорян — личность незаурядная, человек острого ума, обладающий многими талантами. Духовные искания, мучительные поиски смысла жизни и истины привели Михаила к Богу. Я уверена, каждый из тех, кто близко знал и ценил Мишу Григоряна, отмечал в нем редкую чувствительность к человеческим бедам, отзывчивость на чужое страдание, способность к состраданию и сопереживанию.
Сейчас он живет со своим большим семейством в Штатах. Он уже прадедушка, но все так же энергичен и воодушевлен, служа Богу, откликаясь на зов отчаявшихся людей. Пастор Михаил врачует души Божьим словом не только с кафедры молельного дома, его ждут в больницах, тюрьмах, для многих он и его деяния — высокий пример подвижничества во имя пробуждения в человеке истинной правдивости и душевной чистоты».
Но более подробно о Михаиле Григоряне можно узнать из книги «Лакмусовая канарейка» нашего замечательного земляка Макса Александровича Койфмана, выдающегося врача-педиатра и инфекциониста, а теперь и признанного писателя, автора книг «Золотая листва памяти», «Три повести под одной крышей» и ряда других. В этих изданиях читатель сможет найти воспоминания о многих известных людях, знаковых для новейшей истории Шымкента.
Штрихи к портрету личности
«В один из дней я позвонил Мише. Трубку взяла его жена Эрма. На вопрос, Миша дома, послышался ответ: «Нет, он в тюрьме», — пишет Макс Александрович Койфман. — Я, конечно, знал, что Миша посещает тюрьмы, ездит за десятки километров от дома, тратит из своего скудного кармана немало денег на бензин и починку старенькой машины. Знал я и то, что Миша, как и всякие немолодые люди, устает: порой, еле добираясь до кровати, засыпает. Я спросил его, откуда он берет силы? «Оттуда», — сказал он, показывая пальцем вверх.
Миша постоянно бывал в тюрьме строгого режима в Чимкенте. Заключенные жили в страшных условиях. Работали на тяжелых работах по 12-14 часов в день. Убогое питание. И, как результат, свыше 90 процентов из них страдали туберкулезом. Когда он в качестве служителя церкви впервые попал в американскую тюрьму, то был в шоке. Чистота, порядок. Спортивные комплексы (для воров и убийц!), библиотека, религиозные мероприятия для представителей любой конфессии. Воры, насильники и убийцы даже имеют право требовать особую пищу: иудеи — кошерную, мусульмане — халал (пищу, приготовленную по законам ислама). Демократия!
Когда офицеры этой тюрьмы спросили у него, в чем разница между американской и советской тюрьмой, он ответил: «У вас не тюрьма, а клуб по интересам». И в этот «клуб» раз в неделю, в воскресенье после обеда, ездил Миша. Его ждали. Ждали, чтобы услышать слово Божье. Чтобы вместе помолиться. Там были и русские ребята, и украинцы, и белорусы.
Миша «отсидел» в тюрьме более трех лет. Почти все эти ребята покаялись и обратились к Богу. Один из них, закоренелый преступник, даже принял крещение в тюремной церкви. Почти всех потом депортировали. В те страны, откуда они приехали.
Я хорошо помню, с какой радостью Миша рассказывал о встрече с заключенным Мерабом еще в чимкентской тюрьме. Это был красавец-грузин, «пахан хаты» — такой был его «титул» среди заключенных. Всякий раз, приезжая в тюрьму, Миша замечал его, сидящего на последней скамеечке и внимательно слушающего проповедника. И вот однажды, когда служение закончилось, все заключенные разошлись по камерам, а Мераб подошел к нему и спросил: «А можно с вами помолиться один на один?» А после молитвы, продолжая стоять на коленях, Мераб вымолвил: «Если бы я раньше услышал эти слова, я бы никогда не попал сюда…»
Я вполне сознательно старалась избегать названия религиозной конфессии, к которой принадлежал Михаил Григорян. Да и какая, думала я, принципиальная разница? В момент нашего знакомства, после десятилетий упорного атеистического воспитания, нашему поколению эта «вероисповедальная» сфера была одинаково нова и непонятна. В те богоборческие времена любая религия называлась «опиумом для народа», а что касается адептов конфессиональных «подразделов», таких как баптисты, иеговисты, молокане или адвентисты седьмого дня, то те вообще считались жуткими сектантами, от чьих коварных сетей надо бежать со всех ног…
Михаил же выбрал ту исповедальную линию, которую посчитал самой близкой и созвучной своей душе. Неважно, какой духовный путь он выбрал. Главное — он сделал много добрых дел, поддерживая нуждающихся не только словом Божьим, но и личным примером духовно-нравственного перерождения.
Нам было интересно, как он нашел путь к СВОЕМУ Богу? Почему не у всех получается? Как выяснить, что истина, а что ложь? Он не дал конкретного ответа, а скорее всего, его и не может быть. Сказал только: «Однажды я заглянул в бездну, устрашился, отшатнулся и понял — спасет только Бог и безграничная вера в Него…»
О тех, кто был рядом
В этой же книге Макс Койфман вспоминает еще об одном легендарном для нашего города человеке — Сергее Константиновиче Кривцове. Многие старожилы, возможно, помнят его как ведущего врача-офтальмолога, одного из основателей Чимкентской областной глазной больницы, но слава о его профессиональном мастерстве далеко перешагнула региональные рамки. И, как часто бывает, он — врачеватель физических недугов — одновременно был человеком тончайшей души, скрывающим эту тонкость под маской иронии или легкого сарказма.
Вот что пишет о нем Макс Койфман: «Сергей Кривцов всегда появлялся со своей неизменной гитарой. О нем невозможно спокойно рассказывать — так велико было его обаяние. Он всегда и везде был душой компании, центром притяжения, полон разных замыслов и интересов. Он заражал окружающих своей бодростью и оптимизмом. Мы все любили его.
Но больше всех Сережа тянулся к Мише: с ним ему было о чем поговорить, переброситься шуткой или поспорить о книге. Прослышав, что Миша стал религиозным человеком, он как-то раз сказал своему другу: «Миша, теперь я за тебя спокоен, потому что теперь ты не пропадешь за стаканом вина или водки». (Тут надо сказать, что до своего обращения к Богу Миша Григорян был подвержен и вредным привычкам, и многочисленным человеческим грехам).
От улыбки Сережи, его песен, игры на гитаре или на пианино исходила сама радость. В свободные от работы часы он часто «юморил» в местном телевизионном клубе «Рыжий таракан». Когда же к нему обращались как к мэтру, он скромно отвечал: «Я не мэтр, а метр пятьдесят, а в шляпе чуть выше…»
Но Сергей не только юморил. Он был талантливым хирургом-окулистом, замечательным организатором управления здравоохранения и видным ученым. И вдруг его не стало…
Когда я узнал об этом, то долго не мог прийти в себя: просто не хотелось верить в то, что скрывается за словами «его больше нет». А перед глазами, как в немом кино, проносились годы наших незабываемых студенческих и чимкентских встреч… Хорошо, что друзья прислали на память диск, где Сережа поет свои песни. Так и кажется, что вот он, рядом, можно с ним поговорить…
Мы с Мишей не были на похоронах Сергея Кривцова. Я уже жил в Израиле, а Миша — в далекой Америке. Но из письма Аскара Хаджикельдиева, одноклассника моей дочери и «коллеги» Сережи по «Рыжему таракану», я узнал подробности: «…Даже похороны казались легкими, погода была мягкая, воздух прозрачный, необыкновенно ласково светило солнце, на ветвях деревьев щебетали птички… В памяти все еще свежи его шутки, песни, теплые слова, которые гости всего несколько дней назад дарили юбиляру…»
Нам остается только жалеть, что в повседневной текучке, в суете сует не хватало времени вдоволь поговорить с теми, кем мы дорожили. А когда спохватывались, было поздно: то один ушел, то другой… И уже ничего не поделаешь, остаются лишь одни воспоминания».
Макс Александрович Койфман, как друг и спутник прошедших лет, провел с Михаилом своеобразный блиц-диалог, где просил коротко и сжато ответить на некоторые вопросы, порой философского и мировоззренческого характера. Этот опрос невозможно воспроизвести в газетном формате, но кто хочет ознакомиться с ответами, отсылаю к вышеупомянутой книге «Лакмусовая канарейка».
Приведу лишь поэтический фрагмент.
— Миша, назови одно из лучших стихотворений о Всевышнем.
— Здесь я бы, пожалуй, назвал стихотворение Евгения Евтушенко «Дай Бог»:
Дай Бог слепцам глаза вернуть
И спины выпрямить горбатым.
Дай Бог быть богом хоть чуть-чуть,
Но быть нельзя чуть-чуть распятым…
Дай Бог лжецам замкнуть уста,
Глас Божий слыша в детском крике.
Дай Бог живым узреть Христа…
С архивом работала
Елена Летягина
